Fleur du male (fler_du_male) wrote,
Fleur du male
fler_du_male

На Кавказе. (Из дневника туриста). Окончание

Вычитал главное, остальное, возможно, потом.

Газета А. Гатцука, №32, 18 августа 1884 года


Здоровый мужикъ съ русой бородой, ямщикъ, оказывается орловскимъ.
— Орелецъ я, баринъ... изъ Россіи.
— Какъ ты сюда на Кавказъ нопалъ?
— А мы, стало-быть, цѣлой деревней сюда переселились, второй уже годъ пошелъ.
- Что-жь такъ дома не пожилось?
— Да землицы стало маловато; хлѣбушка нѣту, да тяготы разныя одолѣли.
— Ну, что же, на новыхъ мѣстахъ хозяйствомъ обзавелись?
— Какое, баринъ, хозяйство! Еще хуже прежняго живется. Домой бы ушли— не на что. Тутошніе въ работу себѣ не берутъ, —насъ они не любятъ, да къ тому же и работаютъ они по своему: мы такъ не умѣемъ. Кое-кто землицу заарендовалъ, у кого монеты были... кто по тракту у жидовъ нанялся въ ямщики: тутъ жидъ сплошь, стало-быть, весь трактъ держитъ; а кто —въ кочевые пошелъ.
— Это что за кочевые?
— Кочевые-то? —Мужики это наши россійскіе; ихъ много сюда нонаѣхало изъ разныхъ губерній. Съ мѣста на мѣсто они артелями ходятъ. Гдѣ работушка попадется —отработаютъ, а потомъ дальше, на другое мѣсто. Такъ съ мѣста на мѣсто и бродятъ; ихъ кочевыми мужиками здѣсь зовутъ.
— Сколько отъ хозяина жалованья получаешь?
— Отъ свово жида-то? Да развѣ онъ много, собака, дастъ? Сто десять монетъ въ годъ, на свонхъ харчахъ. Это, стало быть, мы съ женой вмѣстѣ получаемъ: жена на ямщиковъ варитъ, а я ѣзжаю.
По дорогѣ, чуть не черезъ каждые десять— восемь верстъ, попадаются казацкія станицы.
Станицы терскихъ казаковъ очень напоминаютъ собою хутора нашихъ малороссійскихъ губерній: такія же бѣленькія мазанки, среди густой зелени чинаръ, шелковицы и кизилевыхъ деревьевъ, тянутся въ одинъ рядъ по дорогѣ.
Вокругъ станица обнесена изгородью колючаго терновника и глубокимъ рвомъ. Кое-гдѣ виднѣются остатки прежнихъ крѣпостныхъ сооруженій, башни и невысокія стѣны сь бойницами; за ними скрывалось населеніе станицы во время набѣговъ воинствовавшихъ горныхъ племенъ.
Необходимую принадлежность такихъ казацкихъ поселеній составляетъ широкая площадь въ центрѣ станицы, гдѣ въ праздничные дни собираются всѣ, и старый и малый, на базаръ. Лавокъ въ станицахъ не видно; торговля ограничивается только базарами, на которые съѣзжаются теперь и сосѣдніе станичники, и коренное населеніе изъ ближайшихъ горныхъ ауловъ.
Пришлое русское населеніе, съ давнихъ временъ, разсѣлилось тутъ по обѣимъ сторонамъ рѣки Терека, на долинѣ и предгорьяхъ у подножья Кавказа, въ близкомъ сосѣдствѣ съ аборигенами-горцами, которые оказали замѣтное вліяніе на пришлецовъ. Общность мѣстныхъ условій, климата, и одинаковый воинственный образъ жизни, цѣлые вѣка враждовавших другъ съ другомъ, сосѣдей успѣли сгладить ихъ племенное различіе.
Казакъ братается съ чеченцемъ, перенимаетъ его обычаи, костюмъ, образъ жизни; относится къ нему даже съ большимъ сочувствіемъ и уваженіемъ, чѣмъ къ своему собрату мужику, переселенцу изъ какой нибудь внутренней русской губерніи, съ которымъ онъ не имѣетъ теперь ничего общаго, кромѣ русского языка и православной вѣры. Не трудно потому объяснить, отчего орловскій мужикъ не находитъ себѣ дѣла въ казацкой станицѣ и но необходимости бродитъ съ мѣста на мѣсго, не зная гдѣ осѣсть.
Русскій мужикъ въ глазахъ казака —шаповалъ, человѣкъ не заслужнвающій ничего, кромѣ нрезрѣнія: настолько относительная свобода и независимость, жизнь полная труда, липіеній и опасностей, которыя приходилось выносить на своихъ плечахъ, жизнь своей только головой подняли духъ кавказскаго казачества. Явленіе не совсѣмъ симпатичное, такъ какъ въ такомъ подъемѣ много самонадѣянности и чванства, но вполнѣ понятное, оправдываемое мѣстными условіями.
Существуетъ не мало преданій въ средѣ казаковъ о первичныхъ ихъ носеленіяхъ по берегамъ Терека и Супджи. Одно изъ нихъ относитъ время нереселеній къ царствованію Ивана Грознаго, который будто пріѣзжалъ на Терекъ, дарилъ тутъ земли гребенскимъ казакамъ и увѣщевалъ ихъ жить въ дружбѣ, не принуждая къ подданству.
Въ одной пѣснѣ гребекихъ казаковъ говоритъ царь Иванъ Васильевичъ:
Подарю васъ, казаченьки,
Рѣкою вольною,
Что ни быстрымъ Терекомъ Горыновичемъ,
Что отъ самаго Гребня
До синяго моря!

Несомнѣнно только одно, что переселеніе казаковъ съ Дона, Урала и Волги на сѣверныя окраины Кавказа началось очень давно, а именно — въ смутную эпоху нашей исторін, около конца XVI и начала XVII столѣтія, и значительно усилилось подъ конецъ большими партіями раскольниковъ, спасавшихся отъ религіозныхъ преслѣдованій.
Часть этихъ кавказскихъ степей, между хребтомъ горъ и теченіемъ Терека, протянувшаяся узкой полосой отъ берега Каспійскаго моря до средипы Кавказа, представляетъ изъ себя уголокъ замѣчательно богато одаренный природою, а вмѣстѣ съ тѣмъ —непочатый уголъ.
Землю этой полосы удачно сравниваютъ съ американскими преріямн: обильно орошаемая цѣлою сѣтью маленькихъ рѣчекъ, быстро бѣгущихъ съ горъ въ Супджу и Терекъ, она представляетъ всѣ выгоды для крупнаго сельскаго хозяйства. Прекрасный клпматъ допускаетъ развигіе садоводства; во многихъ мѣстахъ встрѣчается днкій хлопчатый кустарникъ; для винодѣлія и табаководства мѣстныя условія не оставляютъ желать ничего лучшаго.
Война окончилась уже давно, и ничто, повидимому, теперь не могло бы мѣшать культурѣ этого края; давно бы пора и шлемъ и щитъ, совсѣмъ теперь безполезные, смѣнить плугомъ и лопатой, но для этого нужны энергія и предпріимчивость, въ которыхъ у насъ всегда недостатокъ, вездѣ и во всемъ.

И вотъ, вы ѣдете сотпи верстъ почтовой дорогой, мимо ряда воепныхъ станпдъ и неболышіхъ ауловъ, а кругомъ не тронутая повь и неизсякаемыя подпочвеппыя богатства, къ которыми еще не прикоснулась рука человѣка.
Съ проведеніемъ желѣзной дороги (постройка ея, какъ кажется, уже началась отъ Петровска до Владикавказа), ожндаютъ богатыхъ выгодъ для всего края, но, какъ оказывается, у иасъ мало провести рельсовый путь (примѣръ Закавказская дорога) для того, чтобы оживить мѣстность и развить ея культуру. Совершенно неожиданно могутъ получиться обратные ожидаемыми результаты, къ великому удивленно и мѣстныхъ жителей, и частныхъ предпринимателей, которые ждутъ открытая желѣзпаго пути для обосновапія своей деятельности.
Дай Богъ, чтобы такіе странные результаты не нмѣли мѣста здѣсь, ви этомъ благодатномъ уголкѣ Кавказа...
Къ ночи того же дня мы доѣхали до Грознаго.
Послѣднюю станцію подъ Грозпымъ, которую пришлось ѣхать уже послѣ заката солнца, мы пролетѣлн съ быстротою молпіп. Ямщики узналъ случайно, что я ѣхалъ съ пустыми руками, безъ всякаго огнестрѣльнаго оружія, гнали все время свою тройку во весь духи. По его словами, нереѣздъ около Грознаго и теперь еще не представляется вполпѣ безопасными, даже въ блнжайшнхъ къ военными поселеніимъ мѣстахъ. По ночамъ, изъ окрестныхъ ауловъ, на дорогѣ появляются партін горцевъ, уводятъ почтовыхп лошадей у обратныхъ ямщиковъ, иногда грабятъ п проѣзжающнхъ.
Въ Грозномъ, на станціи, къ величайшему моему огорчевію, оказался уже иассаашръ, армейскій капнтанъ, который тоже остановился на ночлеги. Пришлось отказаться отъ мысли переночевать удобно и отдохнуть послѣ дороги.
Почтовыя станціи вездѣ на этомъ пути чрезвычайно грязно содержатся н мпніатюрны до того, что тремъ —четыремъ проѣзжнмъ негдѣ прилечь.
Съ этимъ нассажпромъ, который отрекомендовался капитаномъ-казначеемъ одного изъ мѣстныхъ полковъ, на станцію прибылъ и сильный конвой казаковъ.
— Однако, вамъ можно позавидовать, капнтанъ, замѣтилъ я: ваша безопасность вполнѣ гарантирована. Не то, что мы бѣдные, проѣзжающіе.
— А что?
— Да какъ же! Путь не цѣлая сотня казаковъ васъ сопровождаети.
— Ахъ, да! На всякій случай... Я деньги въ штабъ-квартиру, въ Хасафъ-Юртъ, везу, казепныя; кромѣ того, жена со мною ѣдетъ, ребенокъ...
— Кажется, замѣтнлъ я ему, состоялось недавно обязательное постановленіе въ этой мѣсгности объ обезоруженіи неслужащаго народонаселенія? Пора бы прекратиться всѣмъ этпмъ случаями.
— Правда-съ; но это иостановленіе пока еще на бумагѣ. Какъ видно—не умѣютъ приняться его выполнить, все хотятъ полумѣрамн. Вотъ недавно тутъ кто-то распорядился обезоруживать по почтовой дорогѣ горцевъ... ну и вышла такая исторія, какой никакъ не ожидали. У пасъ всегда такъ: деликатничаютъ, а потомъ не знаютъ что дѣлать.
— Однако, не думаю, чтобы всѣ эти черкесы, кабардинцы, tutti quanti, добровольно сложили бы весь свой арсеналъ, какой они носятъ на себѣ со дня своего рожденья.
— Въ томъ-то н дѣло. Надо взять ихъ сразу и въ бараній рогъ согнуть!— Капнтанъ видимо принадлежалъ къ числу воинственныхъ и рѣшительпыхъ людей, что не помѣшало ему, однако, во время путешествія, запастись усиленными конвоемъ. При казначейшѣ, не старой барынькѣ, состоялъ въ качествѣ горничной бравый, красивый кавказецъ деньщикомъ; онъ же былъ и нянькой при капитанскомъ сынѣ.
Этотъ деньщикъ-казакъ былъ неподражаемо хорошъ въ этихъ двухъ роляхъ, совсѣмъ не подходяіцихъ къ его амплуа. Онъ предупредительно поправляли съѣхавшее па сторопу платье капнтанши, чинили ея зонтики и качали на рукахъ капитанскаго сына, который за такую любезность нещадно теребили своими крохотными рученкамп его курчавую бороду, а тоти выполняли всѣ эти мпогосложныя занятая съ сосредоточенными и важнымъ видомъ, достойными лучшей участи.
Мнѣ вспомнился разсказъ одного стараго военнаго, гдѣ-то подслушанный, разсказъ, годпый для сцены въ опереткѣ —о замѣнѣ въ военномъ быту женской прислуги деныцпками и вѣстовымп.
„Да вотъ, походомъ, говорили старый служака, по Бессарабін когда мы шли... Когда это было? Да не такъ давно, послѣ Крымской компаніи... Жара, знаете, это была, а въ обозѣ я съ собой ванну везъ. Ну, на привалѣ, когда жепа купаться захочетъ, велю въ ванну воды налить, а вокругъ деныцику съ вѣстовыми простыню велю держать. Жена и купается... Чго-жь тутъдѣлать! A la guerre comme й, la guerre“!
На другой день къ вечеру мы были въ виду Владикавказа.
Отъ послѣдней станціп „Базоркино" оставалось до города только двѣнадцать верстъ, но я не торопили содержателя станщи отпустить скорѣе лошадей.
Восхитительнѣе той панорамы, которая открывается тутъ' у дножія центра Кавказа, въ виду Казбека, я никогда не ви[де]лъ. Не хотѣлось оторваться глазами отъ чуднаго вида; я просидѣлъ пезамѣтно болѣе часа. Меня вывели изъ забытья ямщики недоумѣвающимъ вопросомъ: поѣду ли я дальше?
Съ карандашемъ и записной книжкой я расположился на завалин кѣ станціонной избы, чтобы набросать подъ живыми впечатлѣніемъ тотъ рядъ мыслей и ощуіценій, которыя быстро мелькали въ сознанін, когда я лпцомъ къ лицу сталъ передъ этой дивной картиной природы.
Она произвела на меня неотразимо сильное виечатлѣніе. Л нерѣшительно взялся за карандаши; меня пугали школьный слоіъ, испещренный эпитетами „мрачный", „прекрасный", „грандіозный", которые вертѣлнсь на языкѣ. Чувствовалось полное безсиліе шаги за шагомъ прослѣдить въ описанін за всѣми деталями картины, передать на бумагѣ всѣ эти краски, тѣни, колорнтъ, все то, что составляетъ душу развернувшагося передъ глазами вида, весь этотъ air fix дикой его красоты, который чаруетъ и прнковываетъ глазъ.
Моя мысль невольно уносилась въ доисторическое прошлое, и воображеніе рисовало картипу міроваго переворота, когда впервые эти каменныя громады увндѣли свѣтъ, поднявшись изъ подъ водной стнхіи, далеко отброшенной по сторонами подземною бурей.
Какое грозное, величественное зрѣлище должно было представляться тогда этими утесамъ-великанамъ, единственнымъ нѣмымъ свидѣтелямъ переворота!
Среди будущихъ волнъ океана, безбрежнаго, нустыннаго, вдругъ поднялись одна за другой горныя вершины; грохоти волнъ и раскаты подземнаго грома прнвѣтствовали ихъ ноявленіе.
Вода и камень завязали смертельный бой. Волны океана сплелись въ страшной борьбѣ съ волнами гори, но разбившись о несокрушимую каменную грудь хребта, безеильно отпрянули
назадъ.
Камень побѣдилъ! Море бѣжало и скрылось съ лица земли. А подземный огонь нродолжалъ бушевать, подымая все выше и выше каменныя волны. Онѣ громоздились одна та другую, разбивались, взлетали до облаковъ, обрушивались въ бездны...
Затихла буря, и скалистое море застыло на вѣки и окаменело въ созерцаніи своего дикаго велнчія, своей божественной красоты!
Широко раскинулось оно передъ удивленными взоромъ! Изъ края въ край горизонта высятся его незыблемые гребни, одѣтые темною зеленью лѣса у подножья, осыпанные вѣчпыми снѣгамп па вершннахъ, окутанные дымкой вечерпяго тумана и вереницей облаковъ...
Весенній вечеръ на раввины
Кавказа знойнаго слетѣлъ;
Туманъ медлительный одѣлъ
Горъ дальпихъ спнія вершины...
При вечернемъ освѣіценіп вся картина горнаго хребта поражаетъ глазъ мягкостью контуровъ п разпообізазіемъ топа н тѣней.
Закутанная снѣговымъ покровомъ вершина Казбека ослѣпптельно блестптт., освѣщенная послѣднпми лучами заходяіцаго солнца. Словно гигантская снѣговая туча, упавшая на темный пьедесталъ пзъ базальтовыхъ массъ, вздымается она высоко надъ облаками.
А кругомъ толпятся вереницей другія вершины...
Вотъ, отдалившись отъ другпхъ, высится одиноко скала-волна: она взлетѣла высоко на воздухъ п оборвалась падъ темными, ущельемъ. Ея обрывъ залить нурпуромъ заката; на темномъ фонѣ окрестныхъ горъ такъ рѣзко обрисовывается ея контуръ.
Вспоминается древпій мпѳъ о [Іромегеѣ. Не на этой ли екаіѣ, прикованный жестокимъ божествомъ, ировелъ опт. цѣлые вѣка въ страшной агояіпѴ Тутъ, можетъ быть, раздавался его безиадезкный вопль страданій, и одпнокимъ эхомъ отвѣчалп ему только нустынныя горы... Онѣ однѣ были свидѣтелями его страданій!
Сколько событій, невѣдомыхъ намъ, видѣли эти горы! Сколько тайнъ мннувшнхъ вѣковъ схоронилъ въ своей снѣговой могилѣ Кавказскій хребетъ— этотъ мавзолей надъ доіютоинымъ міромъ! И никогда его тайны не будутъ достояпіемъ человѣка!
Темнѣетъ. Догораетъ заря —и ыѣняется картина горъ. Гуще и гуще становится туманъ у подножій, темпѣютъ разщелины скалъ и ущелья, глубзке синій сводъ пеба: однѣ только енѣговыя вершины озарены еще закатомъ.
Подулъ вѣтеръ, и золотпстыя тучки, что вереницей ползли по небосклону, потянулись къ хребту: онѣ тамъ заночуют’]., обнявшись со скалою-волной...
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments