Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

осн в рамке

Манипулятор остаётся один



- Что бы там ни говорили про Скарлетт и что она дура и что она слишком расчетлива и ей ни до кого нет дела, она все равно прекрасна. Никого не любит и ей никто не нужен. А кто что сделал хорошего для Скарлетт? Разве что Мелани помогала ей и любила. Меня ужасно взбесило описание того, как Скарлетт заставляла всех работать, а все только и делали что просили есть. Такое ощущение что только Скарлетт хотела вылезти из нищеты. У меня складывалось ощущение,что на Скарлетт просто набросили ярмо и заставили пахать. Что толка было от Фрэнка? Безвольный мужчина, который сам себя погубил умерев из за своей тупой игры в Ку клун клан. В Скарлетт же горела жизнь,она хотела жить и хотела жить хорошо. Она хотела окружать себя роскошью и быть счастливой. Это ли плохо? Все кроме Мелани забыли что хорошего сделала для них Скарлетт и что все что у нее есть она заработала сама, трудясь не покладая рук в то время как другие сетовали на жизнь и прикладывали к глазам платочки,говоря что если бы не война,то они были бы огого.
Мне кажется нынешние бизнес леди в таком же положении. Все вокруг осуждают их и нимало не думают о том,что самореализация - это великая вещь, что если есть талант,то зарывать его в землю - это практически грех.
Скарлетт прекрасна. Она может и не самый добрый и душевный человек на планете,но она такая. Она живая и любящая жизнь и хочет брать от нее все,что она дает. А ее предавали все и ненавидели за то,что она и красива и хватка у нее отличная. Ведь даже Ретт малодушно сбежал. Не смог, не сумел, испугался шероховатостей. Впрочем он без сомнения любил Скарлетт.
Потрясающая книга, которая совершенно не похожа на заурядный дамский роман.
Collapse )
осн в рамке

(no subject)

То было ночью Сантьяго, и, словно сговору рады, вокруг фонари погасли и замерцали цикады.
Я сонных грудей коснулся, последний проулок минув, и жарко они раскрылись кистями ночных жасминов. А юбка, шурша крахмалом, в ушах звенела, дрожала, как полог тугого шелка под сталью пяти кинжалов.
Врастая в безлунный сумрак, ворчали деревья глухо, и дальним собачьим лаем за нами гналась округа.
За голубой ежевикой, у тростникового плёса я в белый песок впечатал её смоляные косы.
Я сдернул шёлковый галстук, она наряд разбросала. Я снял ремень и револьвер, она — четыре корсажа.
Была нежна её кожа, белей лилейного цвета — и стёклам в ночь полнолунья такого блеска не ведать.
А бедра её метались, как пойманные форели, то лунным холодом стыли, то белым огнём горели.
И лучшей в мире дорогой до первой утренней птицы меня этой ночью мчала атласная кобылица...
Меня не покинул разум, а гордость идёт цыгану. Слова, что она шептала, я вам повторять не стану. В песчинках и поцелуях ушла она на рассвете, а гневные стебли лилий клинками рубили ветер.
Я вёл себя так, как должно, цыган до смертного часа - я дал ей ларец на память и больше не стал встречаться,
запомнив обман той ночи в туманах речной долины —
она ведь была замужней,
а мне клялась, что невинна.